Яндекс.Метрика

The Raven

Ворон

Edgar Allan Poe


Эдгар Аллан По

Перевод Василенко Виктора Михайловича (1976)

The Raven Ворон
Once upon a midnight dreary, while I pondered, weak and weary,
Over many a quaint and curious volume of forgotten lore,
While I nodded, nearly napping, suddenly there came a tapping,
As of some one gently rapping, rapping at my chamber door.
"'Tis some visiter," I muttered, "tapping at my chamber door –
             Only this, and nothing more."
Как-то полночью глубокой размышлял я одиноко
Над старинным фолиантом – над преданьем давних лет,
И охваченный дремотой, стук услышал, но отчета
Дать не мог: стучится кто-то, увидав в окошке свет.
"Гость,- промолвил я,- стучится в дверь мою, завидев свет,-
             Ничего другого нет!"
Ah, distinctly I remember it was in the bleak December,
And each separate dying ember wrought its ghost upon the floor.
Eagerly I wished the morrow; – vainly I had sought to borrow
From my books surcease of sorrow – sorrow for the lost Lenore – 
For the rare and radiant maiden whom the angels name Lenore – 
             Nameless here for evermore.
Вспоминаю все я снова. Это был декабрь суровый
И поленьев блеск багровый тускло падал на паркет.
Тщетно ждал зари рожденья, в книгах не найдя забвенья.
Я хотел забыть Линору – ранней молодости свет!
Ангелы зовут Линорой – деву, свет ушедших лет.
             В мире имени ей нет!
And the silken sad uncertain rustling of each purple curtain
Thrilled me – filled me with fantastic terrors never felt before;
So that now, to still the beating of my heart, I stood repeating
"'Tis some visiter entreating entrance at my chamber door – 
Some late visiter entreating entrance at my chamber door; – 
             This it is, and nothing more."
Шорох шелковый, не резкий, алой, легкой занавески
Наполнял безмерно страхом, погружая в смутный бред!
Сердце бедное смиряя, все стоял я, повторяя:
"То, наверно, гость, блуждая, ищет дверь? Кто даст ответ?
Гость, доселе незнакомый, в дверь стучится? Где ответ?
             Только он, другого нет!"
Presently my soul grew stronger; hesitating then no longer,
"Sir," said I, "or Madam, truly your forgiveness I implore;
But the fact is I was napping, and so gently you came rapping,
And so faintly you came tapping, tapping at my chamber door,
That I scarce was sure I heard you "– here I opened wide the door;–
             Darkness there and nothing more.
И душа окрепла сразу. Не колеблясь уж ни разу,
"Сэр, – я молвил, – или леди, извинения мне нет!
Засыпал я, вы не знали, слишком слабо вы вначале,
Слабо в дверь мою стучали. Но, заслышав вас, в ответ
Двери распахнул широко, распахнул я их в ответ:
             Только тьма, иного нет!"
Deep into that darkness peering, long I stood there wondering, fearing,
Doubting, dreaming dreams no mortal ever dared to dream before;
But the silence was unbroken, and the darkness gave no token,
And the only word there spoken was the whispered word, "Lenore!"
This I whispered, and an echo murmured back the word, "Lenore!" – 
             Merely this, and nothing more.
Окруженный мглою ночи, напрягая я тщетно очи,
Грезил. Грез таких доныне никогда не видел свет.
Недоступен мрак был взору. Из безмолвного простора
Слово лишь одно "Линора" долетело как привет.
Я ли прошептал: "Линора"? Эхо ль донесло ответ?
             Ничего другого нет!
Back into the chamber turning, all my soul within me burning,
Soon I heard again a tapping somewhat louder than before.
"Surely," said I, "surely that is something at my window lattice;
Let me see, then, what thereat is, and this mystery explore – 
Let my heart be still a moment and this mystery explore; – 
             'Tis the wind and nothing more!"
В комнату с душой горящей я вернулся, и стучащий
Звук раздался: был сильней он, громче, и в ответ
Я промолвил: "Окон раму ветер трогает упрямо,
Посмотрю я и увижу, разгадаю я секрет.
Успокоюсь я немного и узнаю, в чем секрет?
             Ветер это или нет?"
Open here I flung the shutter, when, with many a flirt and flutter,
In there stepped a stately raven of the saintly days of yore;
Not the least obeisance made he; not an instant stopped or stayed he;
But, with mien of lord or lady, perched above my chamber door – 
Perched upon a bust of Pallas just above my chamber door – 
             Perched, and sat, and nothing more.
Ставню я раскрыл с усильем и, подняв высоко крылья,
В комнату вошел степенно Ворон, живший сотню лет.
Мне не оказав почтенья, он прошел без промедленья,
И на бюст Паллады сел он, тенью смутною одет,
Сел на бюст над самой дверью, сумраком полуодет,
             Вверх взлетел, другого нет.
Then this ebony bird beguiling my sad fancy into smiling,
By the grave and stern decorum of the countenance it wore,
"Though thy crest be shorn and shaven, thou," I said, "art sure no craven,
Ghastly grim and ancient raven wandering from the Nightly shore – 
Tell me what thy lordly name is on the Night's Plutonian shore!"
             Quoth the raven "Nevermore."
Важен был, собой доволен. Улыбнуться поневоле
Он заставил, хоть грустил я, утомлен чредою бед.
И ему сказал нестрого: "Ворон, севший у порога,
Ты оставил царство Ночи, прилетев сюда на свет.
Как ты звался у Плутона, прежде чем увидел свет?"
             Каркнул он: "Возврата нет!"
Much I marvelled this ungainly fowl to hear discourse so plainly,
Though its answer little meaning – little relevancy bore;
For we cannot help agreeing that no living human being
Ever yet was blessed with seeing bird above his chamber door – 
Bird or beast upon the sculptured bust above his chamber door,
            With such name as "Nevermore."
Удивился я ответу, что я мог сказать на это?
Понимал я: в слове странном никакого смысла нет.
Человеку не случалось, до сих пор не доводилось
Видеть птицу, чтоб садилась в комнате, как вестник бед,
Птицу-зверя, здесь на бюсте и в жилище тенью бед,
             С именем "Возврата нет!"
But the raven, sitting lonely on the placid bust, spoke only
That one word, as if his soul in that one word he did outpour.
Nothing farther then he uttered – not a feather then he fluttered – 
Till I scarcely more than muttered "Other friends have flown before – 
On the morrow he will leave me, as my hopes have flown before."
             Then the bird said "Nevermore."
Одинок, печален был он, лишь одно произносил он!
Душу вкладывал всецело в каждый странный свой ответ.
Слова он не знал другого. Крылья он сложил сурово.
Я шепнул: "Друзья, надежды – все ушли, пропал и след,
Ну а ты сюда вернешься, лишь ко мне придет рассвет?"
             Каркнул он: "Возврата нет!"
Startled at the stillness broken by reply so aptly spoken,
"Doubtless," said I, "what it utters is its only stock and store
Caught from some unhappy master whom unmerciful Disaster
Followed fast and followed faster till his songs one burden bore – 
Till the dirges of his Hope that melancholy burden bore
             Of "Never – nevermore."
И хотя ответ был мрачен – удивительно удачен,
Я сказал: «Одно запомнил, что узнал он в доме бед,
У гонимого судьбою заучил он это слово,
Неудачи и невзгоды были спутниками лет,
И в печальные напевы смысл проник за много лет,
             Горький смысл: "Возврата нет!"»
But the raven still beguiling all my sad soul into smiling,
Straight I wheeled a cushioned seat in front of bird, and bust and door;
Then, upon the velvet sinking, I betook myself to linking
Fancy unto fancy, thinking what this ominous bird of yore – 
What this grim, ungainly, ghastly, gaunt and ominous bird of yore
             Meant in croaking "Nevermore."
Я невольно улыбнулся, и к нему я повернулся,
Кресло к двери пододвинул, где скрывался мой сосед.
Я на бархат опустился и в раздумье погрузился,
Спрашивал: зачем явился он, свидетель прошлых лет?
Что в пророчестве суровом он принес из мрака лет,
             Каркая: "Возврата нет"?
This I sat engaged in guessing, but no syllable expressing
To the fowl whose fiery eyes now burned into my bosom's core;
This and more I sat divining, with my head at ease reclining
On the cushion's velvet lining that the lamp-light gloated o'er,
But whose velvet violet lining with the lamp-light gloating o'er,
             She shall press, ah, nevermore!
Погружен в свои догадки, на него смотрел украдкой,
И душе моей молчавшей страшен глаз его был свет.
Думал, к бархату склоненный, лампой ночи освещенный,
Никогда здесь озаренный не увижу силуэт,
Здесь, на бархате, ни разу не увижу силуэт:
             Умершим возврата нет!
Then, methought, the air grew denser, perfumed from an unseen censer
Swung by Angels whose faint foot-falls tinkled on the tufted floor.
"Wretch," I cried, "thy God hath lent thee – by these angels he hath sent thee
Respite – respite and nepenthe from thy memories of Lenore;
Quaff, oh quaff this kind nepenthe and forget this lost Lenore!"
             Quoth the raven, "Nevermore."
Мне почудилось дыханье ароматное, шуршанье
Ангельских шагов во мраке, на ковре их легкий след.
Я воскликнул: "Бог, наверно, посылает мне спасенье?
Получу я утешенье после стольких горьких лет?
Позабуду я Линору, спутницу минувших лет!"
             Каркнул он: "Возврата нет!"
"Prophet!" said I, "thing of evil! – prophet still, if bird or devil! – 
Whether Tempter sent, or whether tempest tossed thee here ashore,
Desolate yet all undaunted, on this desert land enchanted – 
On this home by Horror haunted – tell me truly, I implore – 
Is there – is there balm in Gilead? – tell me – tell me, I implore!"
             Quoth the raven, "Nevermore."
Я вскричал: "О Ворон вещий! Ты, быть может, дух зловещий?
3анесен ты Сатаною или бурей? Дай ответ!
В этой горестной пустыне, в доме, данном мне отныне,
Слышу ужас, но увидев Галаадских гор хребет,
Обрету ль бальзам желанный, где бессмертных гор хребет?"
             Каркнул он: "Возврата нет!"
"Prophet!" said I, "thing of evil – prophet still, if bird or devil!
By that Heaven that bends above us – by that God we both adore –
Tell this soul with sorrow laden if, within the distant Aidenn,
It shall clasp a sainted maiden whom the angels name Lenore –
Clasp a rare and radiant maiden whom the angels name Lenore."
             Quoth the raven, "Nevermore."
"Птица ты иль дух, не знаю! Но тебя я заклинаю
Господом, пред кем склонил я сердце, небом всех планет!
Мне ответь: "Верну ли снова деву райского простора,
Ту, кого зовут Линорой ангелы среди бесед?
Имя чье в садах Эдема в звуке ангельских бесед?"
             Каркнул он: "Возврата нет!"
"Be that word our sign of parting, bird or fiend!" I shrieked, upstarting – 
"Get thee back into the tempest and the Night's Plutonian shore!
Leave no black plume as a token of that lie thy soul hath spoken!
Leave my loneliness unbroken! – quit the bust above my door!
Take thy beak from out my heart, and take thy form from off my door!"
            Quoth the raven, "Nevermore."
"Словом этим заклейменный, птица! Дьявол! В мир Плутона,-
Закричал я,- в бурю возвратись, покинь наш свет!
Не оставь пера, однако, лжи своей безмерной знака,
Что сюда принес из мрака. Удались, сгинь, словно бред!
Вынь из сердца клюв – и радость обрету, забыв твой бред!"
             Каркнул он: "Возврата нет!"
And the raven, never flitting, still is sitting, still is sitting
On the pallid bust of Pallas just above my chamber door;
And his eyes have all the seeming of a demon's that is dreaming,
And the lamp-light o'er him streaming throws his shadow on the floor;
And my soul from out that shadow that lies floating on the floor
             Shall be lifted – nevermore! 
Черные не дрогнут перья. Он сидит, сидит над дверью,
На Палладе молчаливо, неизменный мой сосед.
И глазами между тем он все глядит, глядит, как демон:
И грозит как будто всем он! Тень ложится на паркет,
И душе моей из тени, что ложится на паркет,
             В прежний мир – возврата нет!
Переводчик: 
Василенко Виктор Михайлович

Поиск по сайту